— Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, — Сильвестр взял книги подмышку, сунул блокнот за пазуху, протянул было руку к футляру с картами.

— Записи возьми, коли решил судьбу перехитрить, а карты оставь. Ничего уже не изменить, — остановил его князь.

Сильвестр вздрогнул, поймав на себе пристальный взгляд хозяина.

— Как угодно.

— Два века, без десяти лет, — проговорил Николай Михайлович, назидательно вскинув указательный палец.

Чуть помедлив, секретарь медленно склонил голову. Князь дождался, пока он выйдет из комнаты, плотно притворил дверь и обернулся к ожидавшим в кабинете двум слугам в темных камзолах со сдержанными маловыразительными лицами. На полу возле них лежали стопки кирпичей и ведра с раствором.

— Ну, за работу, ребятушки, — Николай Михайлович прошел к креслу возле окна, уютно в нем расположился и дал знак секретарю. Сильвестр подал ему бокал и встал рядом, по знаку князя подливая время от времени коньяк.

Позвякивали о камень мастерки в руках слуг, переговаривались на улице казаки, поившие коней. Мимо дома проезжали кареты и повозки соседей, отъезжающих в загородные имения. Николай Михайлович изредка кланялся, отвечая на приветствия.

Небо над крышами синело, исподволь наливаясь ночной темнотой, горели в вышине редкие облака.

Князь пальцем поманил секретаря поближе, Сильвестр склонился над его плечом.

— Ежели сподобишься судьбу перехитрить, доставь записи князю Новикову. В чужие руки не давай — непременно уничтожь. А на словах Николаю Ивановичу передай: изменить ничего нельзя, надо ждать. Два века без десяти лет.

— Слушаю-с.

Козловский вновь откинулся в кресле и, казалось, задремал. Секретарь зажег несколько свечей в настенных подсвечниках, поторопил слуг, заложивших стену кирпичом и теперь покрывающих кладку раствором.