— Советую и вам, господа, поторопиться, — добавил капитан, с благодарностью выпив предложенный ему князем бокал коньяку, — арьергард Милорадовича к утру оставит город, а французы ждать не будут.

Утро встретили на окраине, среди утопавших в садах деревянных домиков. Корсаков клевал носом, то и дело встряхивая головой, чтобы отогнать подступающую дремоту. Хорунжий подъехав к забору, перегнулся с седла и, сорвав несколько яблок, предложил пару корнету. Корсаков потер яблоко о рукав доломана и с хрустом раскусил. Кислая влага освежила и прогнала сон.

— Ваше благородие, — один из казаков, ехавший в арьергарде, поравнялся с ними, — гляньте! Кажись, пожар.

Корсаков развернул коня, Козловский приподнялся в коляске, хорунжий крепко выругался. Луна уже зашла и над Москвой вставало багровое зарево, гасившее крупные, будто огоньки свечей, звезды.

— Похоже в Замоскворечье, — тихо сказал Сильвестр.

— Нет, ближе, — не согласился Козловский, — это, по всему видать, на Басманной. Склады с лесом, не иначе. Слыхал я, что князь Растопчин грозился пожечь Москву, чтобы супостату не досталась, но без высшего соизволения вряд ли бы он решился.

— Значит было соизволение, — пробурчал Головков, — эх, добра то сколько пропадет!

— Все, едем дальше, — скомандовал Корсаков. — Далеко ли до усадьбы, ваше сиятельство?

— К вечеру доберемся, господин корнет.

— Ну, к вечеру, так к вечеру, — вздохнул Корсаков, посылая коня вперед.

— Что, не терпится в полк вернуться? Прекрасно вас понимаю, молодой человек. Сам таким был. Я ведь и с Суворовым, Александром Васильевичем, на Кубани побывал, и с Михаил Ларионовичем, нынешним командующим, знаком был близко. Хороший командир, только под старость осторожен больно стал.

— Вот-вот, — горячо поддержал его Корсаков, — слышал я, как немец Клаузевиц, при штабе состоящий, то же самое сказывал. Да и наши генералы молодые ропщут. Раевский, к примеру, Ермолов. При Бородине всего-то и оставалось навалиться чуть-чуть и побежал бы француз! Ан нет, отступление сыграли.